Он называл себя Защитником. Не в плане щита или благородных речей, а в духе решительной, безжалостной зачистки. Его патриотизм был не флагом на параде, а огнем, выжигающим всё, что он считал скверной на родной земле. И скверной, по его разумению, было слишком многое: коррумпированные чиновники, наглые бандиты, равнодушные обыватели. Его путь был отмечен не героическими подвигами, а шлейфом абсурдно-жестоких инцидентов. Он мог устроить разборку с контрабандистами посреди парада духового оркестра, превратив марш в хаотичную какофонию, или "навести порядок" на рынке так, что летали не только кулаки, но и десятки килограммов помидоров.
Поиски его "целей" напоминали не расследование, а хаотичный ураган. Он шел не по следу, а сквозь стены, буквально и фигурально. Драки были не изящными поединками, а грубыми, нелепыми и разрушительными спектаклями, где летела мебель, искрили провода и рушились второстепенные планы злодеев вместе с их убежищами.
А потом был отец. Старый, уставший человек, который десятилетиями чинил часы в тихой мастерской и видел в сыне не национального мстителя, а того самого мальчишку, который когда-то разобрал его лучший хронометр до винтика. Их "примирение" было самой невероятной миссией Защитника. Как поднести оружейную сталь к хрупкому механизму старых обид, не сломав всё окончательно? Как говорить о долге перед страной, когда самый сложный долг — перед тем, кого ты когда-то подвел? Эти разговоры за кухонным столом, полные неловких пауз и непроизнесенных слов, были для него страшнее любой перестрелки. Это была другая война, тихая и беспощадная, где не было ясного врага, кроме собственного прошлого.